Если Вы заметите ошибку в тексте, выделите её и нажмите Ctrl+Enter, чтобы отослать информацию редактору

Войны не женское лицо …

Казалось о женщинах на войне  написано так много книг, снято так много фильмов, что все уже сказано. На самом деле исследователи и журналисты подступились к этой теме с большим опозданием. Сегодня  мало кто знает о том, что  был такой период после отечественной,   когда прошедшие войну женщины, скрывали свои боевые награды и cтарались не говорить о том, что воевали, потому что нередко это мешало им обустроить личную жизнь, да и государство женщин-ветеранов вниманием не баловало.  Судьбы воевавших женщин обожгли всех своей жестокой реальностью  лишь в 60-ые годы, и переломной в этом смысле стала хорошо известная всем  повесть Бориса  Васильева “А зори здесь тихие”…

 

Тема “Женщина и война”  обладает одной особенностью – едва подступившись к ней начинаешь понимать, что она тебя безудержно затягивает.  Затягивает подробностями, всплывающими в рассказах прошедших сквозь адские жернова войны  женщин. “ Когда женщины говорят о войне, у  них нет или почти нет того,  о чем мы привыкли читать  и  слышать: как одни люди героически  убивали  других и победили.  Или проиграли. Какая была техника — какие генералы.   Женские рассказы другие и о другом. У «женской» войны  свои краски, свои запахи, свое освещение и свое пространство чувств.  Свои слова…” Это цитата из пронзительной  книги Светланы Алексиевич “У войны не женское лицо”. Задавшись вопросом о том, почему в воспоминаниях о войне не слышно голосов женщин, она  решила:  хочу рассказать другую, женскую историю войны…

 

Книга была опубликована в 1985 году. И вряд ли кому-нибудь тогда могло прийти в голову, что спустя всего несколько лет еще одно поколение окажется на линии огня и  мы взглянем в “не женское лицо”  другой, карабахской войны – проникнемся  болью и слезами матерей, жен и детей,  содрогнемся от рассказов беженцев из Сумгаита, Баку, Мараги, столнувшихся лицом к лицу с запредельной ненавистью и жестокостью, поклонимся подвигу  женщин, защищавшим свой дом и детей с оружием в руках, вспомним поименно  врачей и медсестер, героически спасавших чужие жизни…  Если опустить в воспоминаниях всех этих женщин о войне ссылки на время и место действия, то разница размывается, остаются лишь  “обожженные километры чужой боли и памяти”, а   вопрос  – когда это было  – в 40-х или через полвека, в 90-х годах, отходит на второй план… Главное, чтобы это не повторилось снова…

 

 

Я  поняла,  что  женщинам  труднее убивать…

 

Из книги  С. Алексиевич“У войны не женское лицо”

 

Написать бы такую книгу о войне, чтобы от войны тошнило, и сама мысль о ней была бы противна. Безумна. Самих генералов бы тошнило… Мои  друзья-мужчины (в  отличие от  подруг) ошарашены  такой  «женской» логикой. И я опять слышу «мужской» аргумент: «Ты не была на войне». А,может  быть,  это  и  хорошо: мне  неведома страсть  ненависти, у  меня  нормальное зрение. «Невоенное» зрение”…

 

 

О чем бы женщины ни говорили, у них постоянно присутствует мысль: война «это  прежде всего убийство, а потом —  тяжелая работа. А потом  » и  просто обычная жизнь: пели, влюблялись… В  центре всегда  то,  как  невыносимо  и не  хочется  умирать.  А  еще невыносимее и более неохота убивать, потому что женщина  дает жизнь.  Дарит. Долго  носит  ее  в  себе,  вынянчивает.  Я  поняла,  что  женщинам  труднее убивать…

 

“У нас, у мужчин, было чувство вины, что девчонки воюют, и оно у меня осталось… Вот вам один случай. Мы отступаем. А это осень, дожди идут сутками. Возле дороги лежит убитая девушка… Санинструктор… Это была красивая девушка, у нее длинная коса, и она вся в грязи… И такая неестественность этой смерти и того, что женщина здесь, с нами, посреди такого ужаса, грязи, хаоса. Я много видел смертей, а помню это…”

 

 

“Надо ли об этом сегодня вспоминать?  Когда я слышал, что наши медицинские сестры, попав в окружение, отстреливались, защищая раненых бойцов, потому что раненые беспомощны как дети, я это понимал, но когда две женщины ползут кого-то убивать со “снайперкой” на нейтральной полосе – это все-таки “охота”… В разведку я, может быть, с такой и пошел, а в жены бы не взял… Война – дело мужское”

 

Пришла в одну семью… Воевали муж и жена. Встретились на  фронте и там же  поженились:  «Свадьбу  свою отпраздновали в  окопе. Перед боем. А  белое платье я себе пошила из немецкого парашюта». Он » пулеметчик, она » связная. Мужчина сразу отправил женщину на кухню: «Ты нам что-нибудь  приготовь». Уже и чайник вскипел,  и бутерброды нарезаны, она присела  с нами рядом, муж тут же  ее поднял:  «А  где  клубника?  Где  наш  дачный  гостинец?»  После моей настойчивой просьбы неохотно уступил свое  место  со словами:  «Рассказывай, как  я  тебя  учил.  Без слез  и  женских  мелочей:  хотелось быть красивой, плакала, когда  косу отрезали». Позже  она мне шепотом призналась: «Всю ночь со  мной штудировал  том  «Истории Великой  Отечественной войны». Боялся  за меня. И сейчас переживает, что не то вспомню. Не так, как надо, расскажу».

 

Несколько  раз я получала отосланный редактору на читку текст  с  припиской:  «О мелочах  не  надо…  Пиши  о  нашей  великой Победе…» А «мелочи»  — это  то, что  для меня главное  — теплота и ясность жизни:  оставленный  чубчик вместо кос, горячие котлы  каши и  супа, которые некому есть- из ста человек вернулось после боя семь;  или то,  как не могли ходить после войны на  базар и  смотреть  на красные мясные ряды… Даже  на  красный ситец… «Ах, моя ты хорошая, уже сорок лет прошло, а в моем доме ты не найдешь ничего красного. Я ненавижу после войны красный цвет!»

 

«Я до Берлина с армией дошла…     Вернулась в свою деревню с двумя орденами Славы и медалями.  Пожила три дня,  а на четвертый мама  поднимает меня с  постели и говорит: «Доченька, я тебе собрала узелок. Уходи… Уходи… У тебя еще две младших сестры растут. Кто их  замуж  возьмет?  Все  знают,  что ты  четыре  года была на фронте, с мужчинами”… Не трогайте мою душу. Напишите, как другие, о моих наградах…»

 

«Я была пулеметчицей. Я столько убила… После войны боялась долго рожать. Родила, когда успокоилась. Через семь лет…      Но я до сих  пор ничего  не простила. И не прощу… Я радовалась, когда видела  пленных немцев.  Я  радовалась, что на них жалко  было смотреть:  на ногах портянки вместо сапогов, на голове портянки… Их ведут через деревню, они  просят:  «Мать, дай хлэба…  Хлэба…»  Меня поражало,  что  крестьяне выходили  из  хат и  давали  им, кто  кусок хлеба, кто картошину.  Мальчишки бежали за колонной и бросали камни… А женщины плакали…      Мне  кажется,  что я  прожила две  жизни:  одну  —  мужскую,  вторую  — женскую…»

 

 

“Я не люблю  военных игрушек, детских военных игрушек. Танки, автоматы… Кто  это придумал? Мне  переворачивает душу… Я никогда не покупала  и не дарила  детям военных игрушек. Ни своим, ни чужим. Однажды в дом кто-то принес военный самолетик  и  пластмассовый автомат. Тут же выбросила на  помойку… Немедленно! Потому что человеческая  жизнь – это такой дар… Великий дар! Сам человек не хозяин этому дару…”

 

 

“Говорят,  что оружие — автомат,  пистолет — красивое, в нем много человеческой мысли, страсти, а для меня оно никогда не было красивым. Я  видела,  с  каким восхищением  мужчины смотрят  на хороший пистолет, мне это было непонятно. Я — женщина.”

 

 

Один раз женщина (летчица) отказалась со мной встретиться. Объяснила по телефону: «Не могу…  Не хочу вспоминать. Я была три года на войне… И три года  я не чувствовала себя женщиной. Мой организм  омертвел… никаких женских желаний. А я была красивая…  Когда мой будущий муж  сделал мне предложение… в Берлине, у рейхстага… он  сказал: «Война кончилась.  Мы остались живы. Нам повезло. Выходи за  меня  замуж». Я хотела заплакать. Закричать. Ударить его! Как это замуж? Сейчас? Среди всего этого — замуж? Среди черной сажи и черных кирпичей… Ты посмотри на меня… Посмотри » какая я! Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, ухаживай, говори красивые слова.  Я так этого хочу! Так жду! Я  чуть его не ударила… Хотела ударить… А у него была обожженная, багровая одна щека, и я вижу: он все понял,  у него  текут слезы по этой щеке. По еще свежим рубцам… И сама не верю тому, что говорю: «Да, я выйду за тебя замуж».      Но  рассказывать  не  могу.  Нет  сил…  Это  надо  еще  раз  все  это прожить…»

 

 

”. Я помню, очень боялась, что если меня убьют, то я буду некрасиво выглядеть… Другой раз прячешься от обстрела и не столько думаешь, чтобы тебя не убило, как прячешь лицо, чтобы не изуродовало.  Ничто не страшило женщин на фронте больше, чем возможность стать калекой”…

“Я поняла, что больше не могу жить обычной жизнью домашней хозяйки”…

Из сборника  “ Женщины и вооруженный конфликт:

война в Карабахе”,

 под редакцией Армине Мхитарян, Мариам Оганян

 

 

 

“Солдаты, увидев, что я в военной форме, стали расспрашивать, откуда я и где воевала, что делала. А один из них встал в позу – “вот если ты такая вояка, поехали с нами в М. [место, где шли ожесточенные бои], слабо? Посмотрим, как ты воюешь”. А я отвечаю – “где будет горячо, туда я и поеду и без вашего напоминания. Хотя на самом деле  мне хотелось бы, чтоб войны не было, чтобы мы приехали вот сейчас на  это место и нам сказали, что война закончилась”.

 

 

“За войну у меня было четыре ранения, слава богу, не тяжелых. Но я всегда молила бога, чтобы  руки, ноги остались целы и лицо бы не задело. Ребята шутили, не волнуйся, шрамы украшают. А я им отвечала: “Может и украшают, но не женщин”

 

 

“Как женщина, как мать, как сестра – я была всем для них, всегда была на передовой с ними… чтоб они чувствовали, что рядом с ними идут их жены, их матери, их дети… ”
“Считала своим долгом быть рядом с ними, нашими ребятами, чтоб они получали силу от меня. Чтоб они знали: женщина рядом с ними. Ведь женщина дисциплинирует мужчину уже одним своим присутствием.”

 

“Не может быть  одно  сердце для ненависти,  а второе — для любви. У человека оно одно, и я всегда думала о том, как спасти мое сердце”.

 

 

«После всего того, что произошло в моей жизни, я поняла, что больше не могу жить обычной жизнью домашней хозяйки, что само нахождение в доме, где все мне напоминало о моем сыне, внуке, было мучительно, и я пошла на фронт».

 

 

“Если мужчина будет знать, что за его спиной семья, которой угрожает опасность, он все сделает, чтобы защитить их, до последнего вздоха будет драться, но победит. Потому мы и отказались уехать из зоны боевых действий. И это было правильно. Главным в нашей победе было то, что народ, женщины и дети остались на родной земле, не побежали, и все вместе выстояли..”

 

 

“Однажды по Степанакерту вели колонну пленных. Вдруг несколько булыжников полетели в их головы. Мальчишек тут же отловили и провели с ними строгий мужской разговор. Этот случай так и остался единственным за всю историю карабахской войны. Через некоторое время люди заметили тех же пацанов с хлебом и молоком в руках — несли пленным покушать, хотя у самих лица от голода, как иконописные лики, были прозрачными. Несли, между прочим, убийцам своих родителей”…

 

 

«Я ничего не забыла, все помню. Война — это то место, где проявляются как самые низменные, самые ужасные человеческие свойства, так и самые возвышенные и прекрасные… Самые ужасные воспоминания — это когда ты сидишь в окопе и беседуешь с другом, и вдруг через некоторое время разорванные куски его тела облепляют твое лицо. Самое радостное — победа. Самое возвышенное — это когда солдаты спорят о том, кто пойдет в разведку, понимая, что идут на верную смерть. Каждый готов пойти сам, подвергнув опасности свою, а не чужую жизнь. Самый памятный день — взятие Шуши, потому что именно оттуда исходила опасность для всего Карабаха. Самое невыносимое — убитые и раненые дети. Вообще, говорить о войне нелегко…»

 

 

“Она украдкой относила еду пленному азербайджанцу, а мы поражались ее великодушию: ведь всего пять месяцев назад они убили ее мужа. И на фронт она пошла, чтобы отомстить за него”…

 

 

 

 

Количество просмотров: 8023

Վերադառնալ վերև